ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ
Глава 2. «Я неотступно думаю о Вас с глубокой нежностью»
Назначение вице-адмирала А.В. Колчака командующим Черноморским флотом было связано с его опытом по умению атаковать и отвагой. Эти качества были необходимы в намечавшейся Верховным командованием операции русского десанта в Турцию и захвата проливов Босфор и Дарданеллы. Поэтому прежде всего Александр Васильевич получил приказание ехать в Ставку Верховного главнокомандующего армией и флотом Государя Императора Николая II для того, чтобы получить секретные инструкции по командованию в Черном море.
Адмирал через Петроград отправился в Могилев, где находилась Ставка. По прибытии туда Колчак явился к начальнику штаба Императора генералу М.В. Алексееву. Въедливый, внимательный к деталям начштаба около двух часов объяснял ему сначала общее положение на Западном фронте. Он подробно изложил адмиралу политические соглашения военного характера, которые существовали между державами в это время. Потом Алексеев направил Александра Васильевича к Государю за окончательными указаниями. Прекрасно ориентирующийся во фронтовой обстановке Император развил сказанное Алексеевым, сделав упор на главном: назначение адмирала Колчака командующим Черноморским флотом обусловлено тем, что весною 1917 года предполагается выполнить «Босфорскую операцию» – произвести удар на Константинополь.
Былой глава генштабистских демократских «младотурок» Колчак видел военное управление в стране после проигранной войны с японцами неудовлетворительным, но на новой войне сам всё сделал, чтобы не болтать на эту тему, а «реформировать» прямыми попаданиями по врагам. Почтительно слушая Царя в Ставке, он нисколько не сомневался в том, что монархия это для России единственная жизненная форма, которую Колчак всегда признавал без оговорок. Он считал себя монархистом, и не мог «республиканствовать» по причине его конкретного военного ума, что никакого республиканства в Отечестве сроду не бывало. Александр Васильевич любил подчеркивать: «В конце концов, служу не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего».
Когда Колчак прибыл на Черноморье, российская Кавказская армия, благодаря полководческому гению командовавшего ею генерала Н.Н. Юденича, овладела Эрзрумом и Трапезундом. Русские войска в этом районе и по всему здешнему театру войны остро нуждались в морском транспорте, но наши порты и морские пути постоянно подвергались нападениям турецко-германского флота, с которым российский не справлялся.
Основными палачами Императорского флота являлись исключительно мощный германский крейсер «Гебен» и также превосходящий русских в скорости крейсер «Бреслау». Многочисленные, современно вооруженные подлодки немцев делали, что хотели. С середины 1915 года до середины 1916 года они уничтожили 19 транспортных русских пароходов.
Так вышло, что в первый же день прибытия адмирала Колчака в Севастополь и принятия им командования флотом разведчики доложили: «Бреслау» вышел из Босфора в Черное море в неизвестном направлении. Адмирал тут же хотел устремиться на его поиски, но задержали организационные непорядки по тралению, не позволяющие выходить ночью в море.
Колчак вывел свой флот утром, сам шел на флагман-линкоре «Императрица Мария». Около четырех часов дня он настиг «Бреслау», идущего к Кавказскому побережью. «Императрица Мария» ринулась к врагу и с девяноста кабельтов ударила залпом по германцу. Снаряды накрыли крейсер! Побитый «Бреслау» поспешно выпустил дымовую завесу и, пользуясь быстроходностью, бросился прочь. Русские преследовали его до вечера.
+ + +
Обо всех черноморских баталиях отлично знали на балтийских офицерских дачах острова Бренде. Дом семьи Крашенинниковых, где жила Анна Тимирева, стоял рядом с дачей Софьи Колчак.
В тот вечер приехали капитаны Крашенинников и Тимирев, все сидели на ступеньках террасы. Вдруг с соседней дачи прямо через огородные грядки к ним двинулся огромного роста матрос в форме Черноморского флота, рядом семенила маленькая горничная Колчаков.
— Вот кто вам нужен, — она указала матросу на Анну.
Матрос козырнул офицерам и с поклоном подал Тимиревой толстенный пакет:
— От его превосходительства господина адмирала Колчака. Он ждет ответа.
Эффект был необычайный, Анна боялась взглянуть на мужа.
«Господи, Александр Васильевич даже не знал моего дачного адреса. Вот матрос так неловко и передал письмо», — пронеслось у нее в голове, когда она поднялась в комнаты и лихорадочно распечатывала пакет.
Там оказалось много листков, она стала просматривать их, перескакивая по строчкам. Времени было мало. Так и не успела прочитать как следует, быстро вывела несколько фраз с общими словами, вынесла, отдала конверт матросу.
Муж возвращался на корабль, она пошла его провожать на причал к катеру. Но скрыть своего счастья Анна не смогла. Шагая рядом с мужем, она вдруг начала петь от радости и не могла остановиться…
Вернулась, заперлась в комнате и стала впитывать слова, все-все до единого, от «Глубокоуважаемая Анна Васильевна» до «Да хранит Вас Бог; Ваш А.В. Колчак». Она любовалась его почерком, перечитывая первое послание снова и снова. Вон что, он писал это письмо несколько дней: и в Ставке у Царя, потом — в море, куда вышел сразу по приезде в Севастополь, преследуя и обстреливая «Бреслау». Он «адмиральски» излагал задачи, поставленные перед ним, но то и дело прорывалось личное: Колчак писал о том, как мечтает когда-нибудь опять увидеть ее. Анну поразила сила и глубина чувства, которым было проникнуто письмо. Этого она не ожидала.
На другой день Анна Тимирева встретилась у общих знакомых с женой Колчака. Немедленно сказала ей, что получила очень интересное письмо от Александра Васильевича. Нельзя было таиться, да и горничная доложила про проводы матроса к Крашенинниковым. Софья Федоровна сухо сообщила, что тоже получила письмо — «с тем же матросом».
Потом они увиделись снова, рядом с Софьей Федоровной прыгал шестилетний Славушка Колчак. Сияя черными глазами, с гордостью объяснял Анне:
— Знаете, Анна Васильевна, мой папа обстрелял «Бреслау», но это не значит, что он его потопил.
Никаких сомнений ни у кого не оставалось: образовался «треугольник»: Колчак — Тимирева — Софья Федоровна.
+ + +
С приездом Колчака положение на Черном море радикально изменилось: крейсера противника «Бреслау» и «Гебен» перестали ходить к российскому побережью. А позже Колчак стал систематически минировать Босфор, трассы у турецкого побережья. В конце концов «Гебен» подорвался, вышел из строя. Угробились на русских минах в дальнейшем и шесть германских подлодок.
На Черном море начинал господствовать колчаковский флот. Подлодки противника русские загнали в его порты, другие турецко-германские корабли из-за минной «политики» Александра Васильевича тоже лишались возможности нападать на российские суда, прибрежные базы и пункты.
И тогда германцы решились на выдающуюся контратаку не в открытом бою, а сумели организовать грандиозную диверсию. Утром 7 октября 1916 года на Северном рейде Севастополя загорелся, взорвался и пошел на дно краса и гордость русской эскадры — флагман, новый самый сильный линейный корабль с символическим именем «Императрица Мария».
Линкор был для Колчака «родным детищем»: заложен в 1913 году по программе, которую разрабатывал именно Александр Васильевич. Летом 1915 году «Императрицу» спустили на воду в Николаеве…
Катастрофа началась с неожиданного пожара под носовой башней, первый взрыв поднял на триста метров столб пламени и дыма! Затем канонадно прозвучали один за другим 25 оглушительных взрывов боевых запасов.
Колчак, знающий на «Императрице» все до последней заклепки, был в самом пекле, руководил затоплением погребов трех других башен, чтобы локализовать пожар. Этим он спас от огня рейд и город. Но самый последний взрыв все же погубил железного гиганта. Корабль опрокинулся и затонул. Погибло около трехсот моряков.
Комиссия, расследовавшая катастрофу, не смогла установить причину пожара: мнения разделились — одни говорили о диверсии, другие — о самовозгорании пороха. Бескомпромиссный Колчак ответил:
— Как командующему, мне выгоднее предпочесть версию о самовозгорании пороха. Как честный человек, я убежден: здесь диверсия.
Лишь в 1933 году ОГПУ выяснил: диверсией, погубившей самый внушительный корабль Черноморского флота, руководил резидент германской разведки, работавший в Севастополе под видом инженера П.А. Вермана.
Как же доверяли Император Николай II и начальник штаба генерал Алексеев адмиралу Колчаку, что не сместили его с поста! Ведь по флотским нормам подобное происшествие влекло снятие командующего флотом с должности. Однако за Колчака вступился лично морской министр И.К. Григорович. Но всевозможные интриги на самых разных уровнях после катастрофы флагмана сильно повредили репутацию Александра Васильевича.
Гибель «Императрицы Марии» была первым мистическим аккордом перед гибелью Царского Дома Романовых.
Через несколько дней после гибели «Императрицы» 13 октября Анна Тимирева писала адмиралу:
«Дорогой, милый Александр Васильевич, отправила сегодня утром Вам письмо, а вечером мне сообщили упорно ходящий по городу слух о гибели «Императрицы Марии». Я не смею верить этому, это был бы такой ужас, такое громадное для всех нас горе. Единственно, что меня утешает, — это совершенно темные подробности, которым странно было бы верить. Вероятно, все-таки есть какие-нибудь основания к этому, ну, авария какая-нибудь, пожар, но не гибель же, в самом деле, лучшего из наших кораблей, не что-нибудь такое совсем непоправимое. С этим кораблем, которого я никогда не видела, я сроднилась душой за то время, что Вы в Черном море, больше, может быть, чем с любым из наших, близких мне и милых привычных кораблей здесь. Я привыкла представлять его на ходу во время операций, моя постоянная мысль о Вас так часто была с ним связана, что я не могу без ужаса и тоски подумать, что, может быть, все это правда и его больше нет совсем. Если же все-таки это так, то я понимаю, как это особенно должно быть тяжело для Вас, дорогой Александр Васильевич. В эти, такие черные минуты, которые Вы должны переживать тогда, что я могу, Александр Васильевич, — только писать Вам о своей тоске и тревоге, и бесконечной нежности и молиться Господу, чтобы он помог Вам, сохранил Вас и дал Вам силу и возможность отомстить за нашу горькую потерю. Где-то Вы сейчас, милый, далекий Александр Васильевич».
Чего бы Анна не дала за то, чтобы узнать, как там, в Севастополе Колчак! Она бы птицей полетела, превратилась бы в солнечный луч, чтобы быстро-быстро добраться до любимого. Но в жизни нет волшебства, оставалось единственное — писать письма, ждать неизвестности, надеяться на непредсказуемое будущее.
В конце 1916 года в России торжествовали интеллигентско-гуманистические настроения: «устали от войны». Большевики-ленинцы требовали: «Превратить войну империалистическую в гражданскую!» Несмотря на самоотверженность и таланты таких асов войны, как адмирал Колчак, наведшего порядок на морях, генералы Брусилов, Корнилов, Юденич, Деникин, победоносно державших свои войска, общество умело склоняли, что «у нас на фронтах нехорошо». Из Петрограда на всю Россию постоянно расползались разговоры о «повсеместном предательстве», что «при таких обстоятельствах все равно напрасны все жертвы и все усилия наших войск».
Драматическая история с «Императрицей Марией» повергла Анну Тимиреву в тоску. Молодая женщина хотела знать правду о гибели судна, поэтому она стала названивать В.В. Романову. Этот офицер, однокашник Тимирева по Морскому кадетскому корпусу, служил в Морском генштабе. Он был тонким человеком, поэтому Колчак доверял ему передавать свои письма к Анне Тимиревой в Гельсингфорс.
Вместо ответа, что на самом деле произошло с «Императрицей Марией», Романов вручил Анне письмо от Колчака, которое тот написал после гибели флагмана. Тимирева излила душу Александру Васильевичу в новом письме:
«Что мне сказать Вам, какие слова найти, чтобы говорить с Вами о таком громадном горе? Как ни тяжело, как ни горько мне, я понимаю, что мне даже представить трудно Ваше душевное состояние в эти дни. Дорогой Александр Васильевич, Вы пишете: «Пожалейте меня, мне тяжело». Не знаю, жалость ли у меня в душе, но видит Бог, что если бы я могла взять на себя хоть часть Вашего великого горя, облегчить его любой ценой, — я не стала бы долго думать над этим.
Сегодня до получения Вашего письма я зашла в пустую церковь и молилась за Вас долго именно этими словами. Если я радовалась каждому Вашему успеху и каждой удаче, то последнее несчастье также большое горе для меня. За всю войну я помню только три события, которые так были бы ужасны для меня, — Сольдау, оставление Варшавы и день, когда был убит мой брат. Вы говорите о расплате за счастье — эта очень тяжелая расплата не соответствует тому, за что приходится платить. Будем думать, Александр Васильевич, что это жертва судьбе надолго вперед и что вслед за этим ужасом и горем более светлые дни.
Вы говорите, что жалеете о том, что пережили гибель «Марии»; если бы Вы знали, сколько на Вас надежд, сколько веры в Вас приходится подчас мне видеть, Вы не говорили бы этого даже в такие тяжелые минуты. Милый Александр Васильевич, что бы я дала за то, чтобы повидать Вас, побыть с Вами; может быть, я сумела бы лучше говорить с Вами, чем сейчас, писать так трудно — лучше передать мое безграничное участие к Вашему горю.
Если это что-нибудь значит для Вас, то знайте, дорогой Александр Васильевич, что в эти мрачные и тяжелые для Вас дни я неотступно думаю о Вас с глубокой нежностью и печалью, молюсь о Вас так горячо, как только могу, и все-таки верю, что за этим испытанием Господь опять пошлет Вам счастье, поможет и сохранит Вас для светлого будущего. До свидания, милый далекий друг мой, Александр Васильевич, еще раз — да хранит Вас Господь».
Вскоре в Гельсингфорс пришло Анне еще одно письмо, в котором адмирал подробно рассказывал о своих чувствах в связи с гибелью «Императрицы Марии». Анне показалось, что даже почерк у него изменился. Как помочь любимому? Чем облегчить его страдание? Вот была бы она сейчас рядом, опустились бы руки на его плечи! Самое тяжелое горе отступило бы!
А еще он писал, что это несчастье должно возбуждать к нему что-то вроде презрения. Адмирала терзали амбиции, что он не безукоризнен как командующий воюющего флота. Сердце Анны переполнялось от самого нежного участия, глубокого сострадания. Она восклицала в ответном письме, которое писала в Петрограде:
«Кто это сказал, что женское сострадание не идет сверху вниз? — Ведь это правда, Александр Васильевич. Какую же вину передо мной Вы можете чувствовать? Кроме ласки, внимания и радости, я никогда ничего не видела от Вас, милый Александр Васильевич; неужели же правда Вы считаете меня настолько бессердечной, чтобы я была в состоянии отвернуться от самого дорогого моего друга только потому, что на его долю выпало большое несчастье? Oттoгo что Вы страдаете, Вы не стали ни на йоту меньше дороги для меня, Александр Васильевич, — напротив, может быть».
Адмирал честно написал, что старался не думать о ней все это время, как бы боясь замарать ее образ отсветом своей тоски и позора. А она, читая петроградской ночью его это письмо, вытирала мокрые глаза и обреченно ощущала: я — другая, я думаю о нем неотрывно, где бы и с кем ни была.
В эти дни Анна приехала погостить у тети М.И. Плеске, имеющей пятерых детей. Дом тети постоянно был полон, приходили родные, знакомые, обсуждали текущие события. Много говорили о Колчаке, пытались втягивать в пересуды Тимиреву.
«Бог с ними», — по-христиански старалась думать о сплетниках Анна. Она запиралась у себя в комнате и проводила одинокие вечера. Днем бродила по Петрограду, куда глаза глядят, по дождю и морозу, постоянно думая об Александре Васильевиче, о его делах.
Она понимала: корабль можно любить как человека, даже, возможно, больше. И что потерять судно Колчаку безмерно тяжело. Тимирева подыскивала самые точные слова для адмирала, чтобы в письмах не раздражать его ненужными утешениями.
Александр Васильевич писал о том, как с момента первого взрыва он был на корабле:
«Я распоряжался совершенно спокойно и, только вернувшись, в своей каюте, понял, что такое отчаяние и горе, и пожалел, что своими распоряжениями предотвратил взрыв порохового погреба, когда все было бы кончено. Я любил этот корабль как живое существо, я мечтал когда-нибудь встретить Вас на его палубе».
У нее получалось отогреть сердце адмиралу в таких строчках очередного письма:
«Но этот, пусть самый дорогой и любимый, корабль у Вас не единственный, и если Вы, утратив его, потеряли большую силу, то тем больше силы понадобится Вам лично, чтобы с меньшими средствами господствовать над морем. На Вас надежда многих, Вы не забывайте этого, Александр Васильевич, милый».
Он хотел увидеть Анну на палубе «Императрицы Марии»… А сколько раз она сама мечтала об этом! Но она находила нужные слова для уже седеющего адмирала, умиротворяя, снимая боль и от очередного несостоявшегося свидания:
«Если этому не суждено было быть, то я все-таки надеюсь встретиться с Вами когда-нибудь, для встречи у нас остался еще весь Божий мир, и, где бы это ни было, я увижу Вас с такой же глубокой радостью, как и всегда. И мне хочется думать, что эти ужасные дни пройдут, пройдет первая острая боль утраты и я снова увижу Вас таким, каким знаю и привыкла представлять себе. Ведь это будет так, Александр Васильевич, милый?.. Да хранит Вас Господь, да пошлет Вам утешение и мир душевный; я же могу только молиться за Вас — и молюсь».
В Петрограде Анна встретилась с В.М. Альтфатером, занимавшим большой пост в Военно-морском управлении: он имел связи в Ставке и мечтал о флигель-адъютантстве во что бы то ни стало. Именно его прочили на смену Колчаку, ежели бы того сместили за гибель черноморского флагмана.
Альтфатер с усмешкой процедил:
— Колчак, знаете ли, совершенно не в себе, может говорить только о гибели "Императрицы Марии" и вообще...
Анна вспыхнула. Терпение ее лопнуло. Не станет она выслушивать разную дрянь об Александре Васильевиче. Наговорила Альтфатеру дерзостей. Гнилой, скользкий человек!
Как она оказалась права! Альтфатер получил чин контр-адмирала в 1917 году, стал первым командующим морскими силами Советской республики. Ему было все равно, у кого делать собственную карьеру. Гнилой. Но собственными успехами он не воспользовался: дожил только до 1919 года.
(Продолжение на следующих стр.)
|
